Архив меток » кумиры «

Большой

Недавно перед фильмом «Революция – новое искусство для нового мира» мне задали вопрос: «Почему вы идете на этот фильм? Чем он вас привлекает?» Ответил-то я сразу, и как обычно бывает, когда отвечаю сразу, сказал глупость. У меня художественное образование, сказал я, я рисую, сказал я, конечно, мне это интересно, сказал я. А потом подумал – разве нужна особая причина, чтобы интересоваться чем-то? На фильм «Большой» я ходил не один, что бывает со мной примерно раз в пятилетку, и мой спутник не имел художественного образования и не танцевал, не рисовал, просто он был достаточно культурно развит, чтобы интересоваться этим. Как бы он ответил на такой вопрос? Это было вступление.

Итак, «Большой». Тодоровский. Большой театр, Москва, еще не позабыты скандалы с художественным руководителем и примой, все на слуху, интерес к теме огромен, знаменитый режиссер, заслуженная артистка.

Фильм не то чтобы разочаровал. Съемки отличные, тема прекрасная, актеры подобраны в масть, режиссура, насколько я могу оценить, на достаточном уровне. Сценарист облажался, это да, но наверное, так было задумано. Если бы незадолго до этого мы не смотрели мультфильм «Балерина», может быть сюжет очередной золушковидной истории не был бы так плох. Достаточно стандартные сюжетные ходы повторяются буквально напрямую, вплоть до сцены «девочка опаздывает на главную репетицию из-за свидания с мальчиком». И в Балерине это оправдано – плоский стандартный сюжет, рассчитанный на детскую аудиторию, предсказуемые ходы, развитие сюжета, как в учебнике, хеппи-энд, шаблонные герои-амплуа: талантливая девочка, злобная мегера, сильная соперница, требовательная наставница, справедливый патрон, истинный влюбленный, ложный влюбленный. Но во взрослой драме про настоящую жизнь это неприемлемо, зритель ждет большего – разоблачений, открытий, сложности.

Поскольку с больших экранов фильм сошел, обрисуем сюжет. Вопреки первому впечатлению о фильме, это история не одной девочки, а двух. Талантливая девочка из неблагополучного городка попадает в балетную школу Большого театра. Другая талантливая девочка в этой школе родилась в семье олигарха, и у нее все блага жизни есть просто по праву рождения. Две девочки некоторое время существуют на равных, дружат, соревнуются, соперничают, дружат. Две самые сильные ученицы в классе еще и лучшие подруги. Выбор, кому танцевать заглавную роль в выпускном спектакле, преподаватели не могут совершить. Обе хороши, но одна так просто гениальна. О том, что «будет великой балериной, попомните мое слово» не ее дочь, узнает мама второй девочки, жена олигарха, богатая и умная женщина. И она предлагает бедной нуждающейся девочке из провинции большую сумму за заглавную роль. Ну чтобы помочь ее бедной нуждающейся семье. Девочка в негодовании покидает гостеприимный дом своих друзей и в погоне на компенсацией проводит ночь со случайным попутчиком. Да, и опаздывает наутро на главную репетицию. Но роль получает. Пока все стандартно, хотя первая великая фигура уже массивной декорацией возвысилась над сюжетом. Наша талантливая героиня едет домой, в самую дикарскую глушь России, где мать заявляет ей, что «пока ты ноги в своей Москве задирала, я тут едва концы с концами сводила». В этот момент я еще верил в сценариста и режиссера, хотя смутное беспокойство уже появилось. Далее сюжет выходит за рамки стандартных западных сюжетов и раскидывается перед нами свойственным для русских историй бескрайним плоским пространством. Течение теряется в озере беспорядочно набросанных сцен.

Я понял, что режиссер фильм сливает. Вместо того, чтобы снять сильную драму об успехе, о достижении, о борьбе и славе, о победе и потере, режиссер «за папу, за маму, за худрука» скармливает нам по эпизоду на ложечку напрочь червивый компот, типичный для культуры, породившей «Кто виноват», «Что делать» и «Преступление и наказание». Наказания, кстати, не будет. Последний, кто получил в русской традиции сторителлинга наказание, была Анна Каренина. После нее никто наказан не был. Безнадежность, тщетность и бессилие выходят из-за декораций чтобы остаться до конца.

Вы все поняли, да? Талантливая девочка вместо того, чтобы получить свою роль, за которой последует приглашение в Большой, продает ее и посылает всю сумму почтовым переводом матери. Примой становится вторая – не менее талантливая, красивая, изысканная, работоспособная, девочка, обладающая классом. Главная героиня попадает в кордебалет, не соответствующий ее данным и подготовке. А в кордебалете все должны поднимать ноги одинаково, и равнение будет не по верхней планке. И эту ситуацию не разрешит ни приглашенный французский балетмейстер, ни худрук, ни министр. У зрителя еще была небольшая надежда что ну вот сейчас, вот этот-то увидит, кто из них настоящая звезда, кто достоин, ее поднимут из грязи и вернут на законное место. Не поднимут, не вернут. Героиня сливает себя сама, с тем же упорством, с каким режиссер сливает картину. Сама отказывается от борьбы, сама отступает, не справляясь с собственной психикой при соперничестве.

Финальная сцена позволяет зрителю немного поднять голову, но ведь зрителю, и совсем немного. Прима-балерина узнает, что ее роль в выпускном спектакле была куплена и дает дублерше возможность станцевать один спектакль в качестве примы. Но как нам заботливо объясняет костюмер – это только один раз, а потом снова вернешься в кордебалет и никто тебя не выпустит, не волнуйся, безнадежность и тщетность, помните?

По этой истории можно было снять великолепный фильм о тех, кто заслуживает и получает, кто бьется до последнего и берет свое, о лучших и упорных, о юных, в конце  концов. Но это получилось бы слишком по-американски или слишком по-советски, а того и другого сейчас в России как огня бегут.

Вы еще помните о двух огромных фигурах, которые я упомянул? Это фильм не о девочках и их борьбе на сцене и за сцену. Это фильм об архетипической фигуре матери. Пока балерины нелепо дергаются, над ними встают два эпических силуэта – мать-созидательница и мать-разрушительница. Одна мать заинтересована в успехе своей дочери, она поддерживает ее, заботится о ней, она делает много того, о чем сама дочь не знает. Она выработала в дочери класс – умение одеваться, держаться, красиво кушать, правильно говорить, нужные интонации, все признаки определенного социального слоя. Когда дочь попадет в общество, ей не будет стыдно. В первую очередь она создала такую базу, чтобы дочь могла никогда не думать о множестве вещей, и в первую очередь о собственной достойности. Эта мать знает, что множество людей в течение жизни захотят сказать ее дочери что кое-что не для нее, и она выработала у нее уверенность что все для нее, вообще все, что она захочет. Деньги позволили ей это сделать, ну конечно. Но множество вещей нельзя купить за деньги, и отношение матери в том числе.

Мать-разрушительница оставляет своего ребенка без поддержки еще до отъезда в Москву. И поскольку мать нельзя скинуть с плеч, как старое пальто, девочка по инерции тащит и тащит ее за собой в своих мыслях. Кому пришло бы в голову мчаться домой в дыру всех дыр, когда ты много лет живешь в самом прекрасном городе, в самом центре, и общаешься с лучшими его людьми? Да радоваться надо, что новая жизнь началась, предвкушать что будет еще лучше! Поскольку другой матери у нашей героини нет, она все же едет домой. И в последней, тщетной попытке дать знать, что она что-то из себя представляет, она посылает ей почтой жалкую сумму, в которую сама свою жизнь оценила. Когда любой здравомыслящий человек собрал бы сумки и сказал – чао, мама, и вернулся бы дальше задирать ноги, а не доказывать недалекой и неумной женщине, что прима-балерина Большого театра, это на минуточку, не курва из Малых Отвалов. Решительный и жестокий (то есть годный для балета) человек еще и добавил бы – у тебя больше нет дочери.
Дело не столько в разности характеров девочек. Одна из них всю жизнь должна была доказывать, что она достойна, что она может, что она не хуже, и обладая лабильной артистической психикой, не справилась с ударом, который более простую натуру не сломал бы. Личность попроще не продала бы свою жизнь, карьеру, судьбу – свой единственный шанс взять то, что заслуженно. Такая личность для начала вообще не поехала бы домой больше никогда. Если мать ни разу не позвонила за все годы, пока дочка училась в Москве – такая мать не нужна. Мой новый дом здесь, решила бы личность попроще, и в гробу я видала вашу дырищу, куда мне последняя шалава заповедала не возвращаться, помогая чемодан в такси засунуть. Моя семья – я сама, передо мной моя новая жизнь и я свободна. Беда в том, что личности попроще редко предоставляют сценаристу простор для сюжетного маневра. Сценаристу для истории нужна трепетная душа, которая от единого тычка (а сколько их было в балетной школе, жестокий мир, дети) сливает свою жизнь в жадную прорву.

Вторая девочка от рождения имела все, что могла захотеть, а по большей части ей ничего не надо было хотеть, все и так было ее. Пока первая не может понравиться парню, вторая равнодушно отметает ухажеров – они и так все мои. Ей нет нужды ложиться с первым встречным, ей ничего не надо доказывать. Любимое дитя матери-созидательницы не вдается в тонкости и переживания, ей не о чем переживать кроме одного предмета, который только волнует ее – балет, потому что она понимает что это ее судьба. Не в смысле предназначение, а в смысле добиться самостоятельно. Разумеется, ей не угрожает ни бедность, ни тщетность, отец и мать нашли бы способ устроить ее судьбу, устроили бы к делу и выдали замуж. Но для нее это способ встать на свой собственный путь, жить той жизнью, которую она хочет и заслужила. Ее волнует собственная позиция, самооценка, самомнение. Кордебалет не для нее. Она воспитана, как высшая ценность, и уж она никогда бы не продала роль и свою судьбу, даже если бы ее близкие бедствовали и просили об этом. Она возвращает долг – но только один раз, спасибо костюмеру за разъяснения в финале, чтобы зритель, не дай бог, не возомнил себе, что справедливость торжествует и хеппи-энд настает.

И знаете что? Русским нравится. Они видят ровно то, что ожидали увидеть, то, что окружает их, переданное дословно. Нет никакой справедливости, нет торжества, есть большие деньги, которые решают все, есть хватка, а больше ничего нет. Кто успел, тот и съел, сама дура виновата.

На днях мне сказали, что видели рецензию, в которой фильм охарактеризован как жизнеутверждающий и придающий надежду. Ну-ну.

Революция – новое искусство для нового мира

Всем, кто несколько лет назад смотрел фильм Александра Митты «Шагал Малевич», и впервые открыл для себя, что авторы известных картин были не закостенелыми старцами, а молодыми людьми, которые учились, влюблялись, увлекались новыми идеями, сталкивались с противодействием общества и власти и находили способы по-новому жить в новой стране, понравится документальная лента о тех же героях, и многих других. Кому-то будет интересно узнать побольше фактической подкладки, без художественного вымысла, а кто-то  сможет разобраться в том, кто есть кто в сложном и поразительном коротком периоде авангарда в русском революционном искусстве.

Фильм «Революция – новое искусство для нового мира» снят британским режиссером Марги Кинмонс и посвящен авангарду в советском искусстве, возникающем непосредственно в революционный период. Это не первый фильм Марги Кинмонс о русском искусстве, на ее счету несколько документальных проектов об Эрмитаже и Мариинском театре. Лента о новом искусстве продолжает тему, раскрывая запасники Эрмитажа, Третьяковской галереи, Русского музея и лондонской Королевской академии искусств.

Эпоха великих перемен в России оказалась намного оглушительнее, чем во внешнем мире, поскольку множество вопросов не могли дольше оставаться неразрешенными и требовали развязки. Сценаристы эпохи были не всегда хороши стилистически, но всегда сильны сюжетными ходами и стратегией. Перемены происходили не только в очевидном, политическом аспекте, не только в социальном устройстве, но и с искусстве. И они были настолько поразительными и всеобъемлющими, что художники уже не могли работать иначе, чем с полной сменой приоритетов. Иное было неуместно в период глобальной смены политического и социального устройства страны. Искусство становилось выразителем новых идей, новой практики, принципиально нового взгляда на жизнь и отношения к происходящему. Плакат, скульптура, живопись формировали у народа способ восприятия непривычной реальности и требовали иного отношения.

Насколько разворот в искусстве был вызван социальными переменами и политическим руководством? Был ли этот период, навсегда изменивший наш подход к искусству, неизбежным, логическим развитием культурной среды, или он был инициирован искусственно, вопреки буржуазному строю с буржуазным искусством Запада? Советская Россия действительно намеревалась строить новый мир, а вместе с ним общество нуждалось в новом искусстве, которое полностью передавало бы смену курса. Французская революция, например, не сформировала нового стиля в искусстве.

Происходит прорыв, какого еще не бывало. Никогда еще в искусстве не существовало одновременно столько направлений. Мы ни разу ранее не сталкиваемся с разительными переменами в предмете и объекте изображения. Ранее искусство было фигуративно, зритель мог четко ответить что именно изображено на картине, и как правило, это явствовало из названия. Теперь живопись становится беспредметной, театр абстрактным, плакат приобретает черты современной рекламы.

Авангардисты пошли намного дальше. Из искусства исчезает предмет, зритель не видит на картине определенных, знакомых ему очертаний людей, вещей, пейзажей. Искусство обращается напрямую к эмоциям, минуя вещественное выражение. Для передачи идеи больше не нужен сюжет, не нужны люди в определенных позах и с уместными выражениями лиц, чтобы донести до зрителя настроение. Изображение становится абстрактным и вызывает отношение к себе без опосредования предметной и смысловой средой. Исчезает понятийная среда и сюжет. Его заменяет композиция и цветовая раскладка. Знакомые предметы и фигуры бывают разорваны на части, разбиты линиями и гранями, словно мы смотрим на них через кристалл. Кандинский пишет свои знаменитые живописные полотна и кроме того – знаковые работы по композиции и цвету «О духовном в искусстве» и «Точка и линия на плоскости», по которым до сих пор учатся молодые художники. Малевич становится автором не только агитационных плакатов, но и беспредметных композиций, в которых нет места даже переходам цвета и кривизне линий.
Чтобы передать зрителю дух и настроение эпохи перемен, авторы фильма обращаются не только к известным работам великих художников. Иллюстрациями помимо полотен Малевича, Шагала и Петрова-Водкина становятся не такие популярные работы Родченко, Татлина, Юона, кадры Вертова. Многие деятели искусства этой эпохи неизвестны широкому зрителю, но оказали огромное влияние на развитие кинематографа, фотографии, концептуального искусства.

В кадре появляются руководители музеев, деятели культуры, потомки героев повествования. У нас ранее не было способа выслушать внуков и правнуков революционных художников, узнать, чем они занимаются, чего достигли. Искусство продолжает быть их полем деятельности, а описываемый период это часть их жизни. Мы видим художественные династии в развитии.

Документальные кадры дополняются постановочными сценами и натурной съемкой. Основные моменты исторического процесса в видении британской команды предстают в другом свете, с немного измененным углом зрения, и потому кажутся нам непривычными. Внутренние события, увиденные и переданные внешними наблюдателями, несомненно обогащают восприятие. Блестящая работа операторов, динамичность кадра и закадрового сопровождения может даже изменить отношение зрителя к документальному кино, которое может быть не менее захватывающим, чем игровое.

Сама эпоха не только динамична, но и показана в развитии. Десятилетия начала века показаны в движении, это не статичный рассказ о короткой стадии расцвета революционного искусства, это процессы становления и угасания новых направлений, и роль политического руководства в этом движении. Период, когда руководство поддерживало новаторство и формировало новое сознание народа, сменяется периодом возрождения имперской идеологии, что порождает новый имперский стиль в искусстве. Формируется социалистический реализм.

Фильм заканчивается на логическом финале этапа великой новизны. И завершают его короткие исторические справки о будущем упомянутых художников. Многие были сосланы в лагеря, расстреляны, другие продолжали свою деятельность, развивали стиль и способы работать, смогли выжить и заниматься искусством при смене настроения власти.

Как начать писать маслом – 4. Как за это взяться?

Техника

Единой масляной техники нет, но есть общеупотребимая. Освоив ее хотя бы частично, вы сможете определить, продолжать ли вам в том же духе, совершенствуя академическую манеру, или перейти к более свободному стилю.

Прописка делается по сырому или сухому подмалевку, или прямо по грунту, как вам угодно. Если бы сейчас вы могли представить, какие огромные просторы открывает перед вами техника масляной живописи! Маслом пишут густо, пастозно, жирными мазками, которые даже создают рельеф на полотне, и в то же время можно писать жидко и тонко, как акварелью. Масляная живопись бывает гладкой и реалистичной, как фотография, а бывает жестко абстрактной, как страшный сон. Можно растирать краски до однородности, достигая совершенно натуралистичного эффекта, а можно брать кистью две или три краски и смешивать их прямо на холсте, делая мазок. А есть еще оптический эффект Делакруа, когда нужный цвет достигается не на полотне, а в восприятии зрителя. Можно писать прямо из тюбика, можно класть краски мастихином, можно размазывать их пальцем. Если вам не нравится, можно стирать тряпкой и соскребать шпателем, а можно подождать высыхания и написать заново прямо поверх неудачного опыта.

Исследуйте работы мастеров, ищите себе ориентиры в технике. Читайте, если вы начали писать, информация вам понадобится. Узнайте, наконец, что там за эффект Делакруа, о котором я упоминал. Ладно, я потом вам расскажу, если спросите. Попробуйте написать небольшие работы, подражая любимым мастерам. Крошечные, с две ваши ладони, этюды «как Моне», «как Гейнсборо», «как Делакруа» (да, опять он), еще никому не помешали.

Сюжет выбирайте свободно, масло вытерпит все. Учебных работ это касается в меньшей мере, но с другой стороны, вы у себя дома, а не в академической аудитории, запретить вам никто не может. Если вы мечтали украсить свою кухню изображением любимых продуктов, а гостиную ярким букетом, вы легко это сделаете. Если вы планировали написать портрет своей возлюбленной в смелой манере неоимпрессионизма, это тоже возможно. Если вас привлекают сюжетные композиции на любимые вами темы, изображение сказочных персонажей и мифических тварей, простор для деятельности открывается величайший.

Бояться вам нечего, это уж точно. Но приступайте к выбору сюжетов для работы только после того, как напишете несколько тренировочных работ и в полной мере оцените все свои предпочтения в техниках.

Как составить натюрморт

Кто сказал натюрморт? Почему натюрморт? Ужас какой, вы что, хотели писать натюрморты? Да ладно! Кому вообще это интересно, вашего внимания достойны исключительно эпические пейзажи и многофигурные композиции. Но если вы планируете до них добраться, начать все равно придется с натюрморта. Что не нами придумано, не нам и отменять. Натюрморт будет хорошей тренировочной площадкой и не отвлечет вас от работы излишней эмоциональностью натуры или вашим слишком трепетным отношением. Проработка техники и прочувствование материалов.

Я обещал вам плоды земли. Не так важно, когда вы рисовали последний раз, важно лишь то, что вы еще не писали маслом. Ваша первая работа будет называться «Один фрукт». Ну ладно, уговорили – «Два разноцветных фрукта, большой и маленький». Не слишком длинное название? Я всем рекомендую большое желтое яблоко и маленькое красное яблочко. Оригиналы могут взять апельсин и лайм, но яблоки проще.

Сразу намечу для вас следующие рубежи работы. После пары фруктов вам следует перейти к постановке из 3-4 предметов разной формы и разного цвета. Все разное. Никаких «Три стакана», «Яблоки на столе», «Коробочки чая». Оставьте на потом, если вам еще будет интересно, вы вернетесь к монопостановкам, когда вам будет что в них вложить.

Если вы никогда не рисовали вообще, начните с простой и скучной постановки. Не расстраивайтесь, соскучиться вам не удастся, масло вас развеселит и даже может довести до отчаяния, так что не бойтесь заскучать. Возьмите что-то круглое, например яблоко; что-то квадратное, например, коробочку; что-то цилиндрическое, например кружку; и что-нибудь более сложной формы – лимон, грушу, луковицу. Используйте плоскость светлого тона и задник нейтрального цвета, лучше серый. Предметы должны быть ярче плоскостей.

Поставьте предметы так, чтобы крупные предметы были позади, маленькие впереди, и не заслоняли друг друга сильно. Лучше всего для вашей работы будет, если самый маленький предмет будет самого яркого цвета. Но если так не получается, не зацикливайтесь. Это всего лишь ваша учебная работа номер два или три, если она получится, вы будете выставлять ее на кухне, если нет, уберете в кладовку.

Не берите для первых работ стекло, у вас еще не так наметан глаз, чтобы адекватно передать его прозрачность и цвет. Не берите цветы, вы еще не знаете нужных приемов для изображения лепестков крупного цветка или пены мелких соцветий. Исключение составляет подсолнух. Нет постановки сложнее, чем роза в стеклянном стакане! Известные художники писали этот сюжет вовсе не для развлечения в перерывах между портретами, они ставили и решали сложные технические задачи. Успеете и вы.

Избегайте предметов слишком сложной формы. Простая чайная кружка – отлично. Изысканная кофейная чашечка – перебор. Избегайте черных предметов и драпировок сейчас и вообще. Избегайте предметов с рисунком – передать его вы еще не можете, а игнорировать еще рано. Исключение – цветные фрукты, яблоки с румяным боком, персики.

Избегайте предметов народных промыслов. Оставьте вышитое полотенце с каймой и плетеную бересту для своей последующей деятельности. Не думайте, что колоритные предметы вытянут вашу учебную работу за вас. Напротив, сложные фактуры, неумело переданные вами, обнажат полное отсутствие умения, а этот эффект способен напрочь отбить желание заниматься чем-либо. Лучше написать три простые постановки хорошо, чем одну сложную плохо, здесь как в танцах.

Формат первых работ должен быть маленьким. Не бойтесь, что вам негде будет разгуляться, лучше заполнять маленькое пространство плотно, чем монотонно красить большие плоскости. Я понимаю, что вы, как любой нормальный неофит, мечтаете о широкоформатной станковой живописи. Но начав с большой работы, вы напрочь и надолго отобьете себе желание этим заниматься, даже если найдете в себе силы заставить себя закончить ее. Вы устанете уже на стадии прокладки теней. Видите ли, сейчас вам потребуется некоторое количество самоконтроля, потому что над вами не стоит строгий ментор, который выгнал бы вас из класса, принеси вы на первый урок холст формата метр на полтора. Но вы же видите, что я вам только советую, нет повода не следовать совету.

Все великие… Ладно, не все. Да, я понимаю, что я в юности посещал Орсэ, а вы – Эрмитаж. Но ведь в Эрмитаже тоже были маленькие картины..? Да ладно, были! Был я в Эрмитаже, прекрасная коллекция импрессионистов. Впрочем, мы отвлеклись. По репродукциям на плакатах нам часто кажется, что великие живописные работы – большие работы. Это неверно. Видели вы Джоконду? Совершенно небольшая камерная работа! Просто удивительно, что там маэстро мог писать столько лет, но мы-то знаем, что он экспериментировал, решил технические задачи, оттачивал стиль. Да, есть «Свобода на баррикадах», и «Завтрак на траве», но есть и работы Ван Гога маленького размера.

На самом деле в больших работах для начинающего есть ряд чисто технических тонкостей. Дело не в том, что вам еще не по росту большие форматы, а в том, что вы еще с трудом смешиваете краски. Живопись – это работа с оттенками, а где вы найдете столько оттенков, чтобы заполнить большое пространство и при этом сохранить тоновые соотношения? Нет, не в коробке с красками на пятьдесят цветов. На самом деле достаточно было бы и трех основных цветов, плюс белила, так учит писать один из мастеров, я бездарно забыл кто именно, но если вы купите его книгу, то поймете, а если нет, то вряд ли фамилия вас выручит. Но я же не могу обречь вас на такое, пользуйтесь ради бога хотя бы восемью красками из своих двенадцати. Даже если вы пишете монохромную работу одной умброй с белилами, большие форматы будут слишком монотонными. Сможете вы найти на палитре и положить на холст такое количество разнообразных, не сливающихся друг с другом мазков, сколько положил Моне на холст «Кувшинки»? Рассмотрите повнимательнее, если сомневаетесь.

Великие работы большой живописи не всегда большие по размеру работы. Я открою вам этот секрет на словах, но на деле вы должны попробовать воплотить его сами. Великие работы маленького формата кажутся нам большими, потому что они написаны, как большие.

Разве кажутся вам маленькими работы Ван Гога? Почему я все время вам напоминаю Ван Гога, будто никто не писал маслом кроме него? Почему я постоянно привожу его пример, хотя Ван Гог не получил ни художественного образования, ни признания при жизни? Самоучка, неудачник, экспериментатор. Да потому что его маленькие форматы заключают в себе столько силы, столько эмоциональной мощи, и так мало академического общепринятого, что могут служить источником огромной поддержки для любого начинающего живописца.

К тому же Ван Гог для меня олицетворяет еще одну важнейшую особенность масляной живописи. Она совершенно не зависит от рисунка. В чем разница..? Рисунок это то, что нарисовано, это форма и положение предметов. Живопись это то, что написано, это цвета и оттенки, свет и тени, мазок и манера. И тут живопись главнее, потому что интересная живописная проработка легко вытягивает даже неточный и неумелый рисунок. Но даже самый верный и совершенный рисунок не сделает скучную раскраску живописным шедевром. Это отличный повод не комплексовать, если у вас кривые руки и желание рисовать прямые линии. Я например, не комплексую.

Чтобы быть хорошим и даже отличным маслописцем, не нужно быть прекрасным рисовальщиком, и это прекрасно! Об этом прекрасно написано Ирвингом Стоуном в книге «Жажда жизни«:

«– Я сам сделал несколько набросков, – сказал он, – и три рисунка принес показать вам. Не будете ли вы так любезны сказать мне, что вы о них думаете? 

Питерсен поморщился, он хорошо знал, что разбирать работу начинающего – задача неблагодарная. Тем не менее он поставил рисунки на мольберт и, отойдя подальше, стал внимательно их разглядывать. Винсент мгновенно увидел свои рисунки глазами Питерсена и с горечью понял, как они беспомощны. 

– Сразу видно, – сказал, помолчав, Питерсен, – что вы рисовали, стоя слишком близко к натуре. Ведь так? 

– Да, я не мог иначе. Мне приходилось рисовать по большей части в тесных шахтерских хижинах.

– Понятно. Вот почему в ваших рисунках такие огрехи в перспективе. А вы не могли бы найти для работы такое место, где можно стоять подальше от натуры? Вы видели бы ее гораздо яснее, уверяю вас.

– Там есть и довольно большие хижины. Я мог бы недорого снять одну из них под мастерскую.

– Превосходная мысль. – Питерсен опять умолк, а потом спросил с некоторым усилием: – Вы когда-нибудь учились рисунку? Рисовали лицо по квадратам? Пропорции вы соблюдаете?

Винсент покраснел.

– Я ничего не умею. Видите ли, меня никто ничему не учил. Мне казалось, что надо только решиться и рисовать, вот и все.

– О нет, – грустно возразил Питерсен. – Вам прежде всего необходимо овладеть элементарной техникой, и тогда дело пойдет. Дайте я покажу вам ваши ошибки вот на этом рисунке с женщиной.

Он взял линейку, разбил фигуру на квадраты и показал, как искажены у Винсента пропорции, а затем, все время давая пояснения, начал сам перерисовывать голову. Он работал почти целый час, а закончив, отступил на несколько шагов, оглядел рисунок и сказал:

– Ну, вот, теперь мы, пожалуй, нарисовали фигуру правильно.

Винсент встал рядом с ним и всмотрелся в рисунок. Старуха была нарисована правильно, с соблюдением всех пропорций, в этом сомневаться не приходилось. Но это была уже не жена углекопа, не жительница Боринажа, собирающая терриль. Это была просто женщина, отлично нарисованная женщина, нагнувшаяся к земле. Не сказав ни слова, Винсент подошел к мольберту, поставил рядом с исправленным рисунком рисунок женщины у печки и снова встал за плечом Питерсена.

– Гм, – задумчиво хмыкнул тот. – Я понимаю, что вы хотите сказать. Я нарисовал ее по всем правилам, но она потеряла всякую характерность.

Они долго стояли рядом, глядя на мольберт.

– А вы знаете, Винсент, – внезапно вырвалось у Питерсена, – эта женщина у печки недурна. Право же, совсем недурна. Техника рисунка ужасная, пропорций никаких, с лицом бог знает что творится. Собственно, лица совсем нет. Но вы что-то уловили. Что-то такое, чего я не могу понять. А вы понимаете, Винсент?

– Нет, не понимаю. Я просто-напросто рисовал ее такой, какой видел.

Теперь к мольберту подошел Питерсен. Передвинув женщину у печки на середину, он снял с мольберта исправленный им рисунок и бросил его в корзинку.

– Вы не возражаете? – спросил он Винсента. – Ведь я его, все равно испортил.

Питерсен и Винсент сели рядом. Питерсен много раз порывался что-то сказать, но не находил слов и замолкал.

– Винсент, – заговорил он наконец, – я удивляюсь самому себе, но должен признаться, что эта женщина мне почти нравится. Сначала она показалась мне ужасной, но есть в ней нечто такое, что западает в душу.

– Почему же вы удивляетесь себе?

– Да потому, что она не должна мне нравиться. Тут все неправильно, все до последнего штриха! Если бы вы хоть немного поучились в художественной школе, вы бы изорвали этот набросок и начали все снова. А все-таки женщина чем—то меня трогает. Я готов поклясться, что где-то ее видел.

– Может быть, вы видели ее в Боринаже? – простодушно спросил Винсент.

Питерсен бросил на него быстрый взгляд, чтобы удостовериться, всерьез он говорит или шутит.

– Да, пожалуй, так оно в есть. Она ведь у вас безликая. Это не какая-то определенная женщина, а жительница Боринажа вообще. Вы ухватили, Винсент, самый дух, самую душу шахтерских женщин, а это в тысячу раз важнее правильной техники рисунка. Да, мне нравится ваша женщина. Она мне что-то говорит.

Винсент ждал, дрожа от волнения. Ведь Питерсен опытный художник, профессионал… Вот если бы он попросил подарить этот рисунок, раз он ему действительно нравится!

– Вы не подарите мне его, Винсент? Я с удовольствием повесил бы его на стене. Мне кажется, мы будем с этой женщиной добрыми друзьями.»

Человек долга

Сегодня День рождения принца Чарльза.
65 лет, а еще совсем мальчик в нашем сознании.

Мне всегда нравился Чарльз. Некрасивый по мнению общества, немного несуразный, но на мой вкус поразительно обаятельный, воспитанный и достойный мужчина. Чарльз очень похож на отца, черты Филиппа как будто просвечивают через его собственные и за этим удивительно увлекательно наблюдать.

Я знаю, что Чарльз непопулярен в народе. В любом народе, в любой аудитории, люди клеймят позором и отзываются с презрением об этом чудесном достойном мужчине, который фактически принес в жертву престолу, который он никогда не получит, свою любовь, свою судьбу и сохранил верность своей возлюбленной на всю жизнь.

Ему ставят в вину неудачный брак с Дианой, развод, ее якобы разрушенную жизнь, ее смерть. И никто не думает о том, что молодой Чарльз подходя к браку, был влюблен в совершенно другую женщину, что брак, запланированный Семьей, был для него такой же возможностью начать новую жизнь, как и для нее.

Не секрет, что Чарльз любил Камиллу, он и сейчас ее любит. Но брак был невозможен, юная мисс Спенсер была более чем подходящей кандидатурой, и вероятно молодой Чарльз увлекся девушкой, полагая или будучи убежден Семьей, что ее юность и привязанность помогут ему преодолеть неуместную любовь к той женщине. Мы видим, что из этого получилось.

Почему же все видят в этой истории только Диану, которая сама поставила себя на роль жертвы и с упоением отыгрывала ее?

Почему в мире, где женщины упрекают мужчин в отсутствии мужественности, выдержки, верности и постоянства, история стойкой привязанности титулованного наследника, который мог бы иметь все, к одной женщине вовсе не очевидных достоинств, вызывает только отторжение, и не вызывает ни почтения, ни уважения? Парадокс восприятия.

Я на стороне Чарльза. Я на стороне мужчины, который сохранил свое чувство и смог в итоге завершить его браком, который всю жизнь соблюдал баланс между государственными интересами, требованиями королевской семьи и собственным чувством. Да, Чарльз насколько это было возможно, не выставлял напоказ свое чувство. В отличие от принцессы Анны, которая вышла замуж за своего конюха, Чарльз держится молодцом. Он заключает брак, выгодный и многообещающий с политической точки зрения, и становится отцом двух замечательных мальчишек. Он аккуратно выполняет свои обязанности наследника. Пока его жена, эта милашка, не начинает транслировать свои семейные неурядицы в открытый мир.

Но по какому праву? По какому праву дочь графа Спенсера, случайно недополучившая аристократической выдержки, традиционной английской жесткой верхней губы и сдержанности, не может взять себя в руки и оглядеться вокруг, хотя бы попытаться отдавать себе отчет в происходящем? Вопрос, конечно, к графу Спенсеру и матери и мачехе Дианы. Но и к ней самой. Выходя замуж, она возможно и была полна розовых надежд и ожиданий, как все молодые девушки. Но ведь брак должен был ее чему-то научить, ведь мы все приобретаем в браке, да и просто в течение жизни, определенный опыт, становимся взрослее, умнее, мудрее. Чего требовала от своего мужа леди Спенсер такого, что он не мог исполнить? Неземной любви и обожания, романтики и привязанности, духовной близости..? Простите меня, не ошибусь, если скажу, что эти приятные дополнения не являются неотъемлемыми атрибутами брака. Кому, как не английской аристократке, понимать это. Если не объяснили в детстве, этому можно было научиться в Семье. Да, традиционно после королевы Виктории и принца Альберта, английские наследники счастливы в браке. Королева Елизавета и принц Филипп женятся по любви и несомненно сохраняют ее до сих пор. Но пусть меня расстреляют, если это безвозмездный дар, а не результат ежедневного труда и работы обоих супругов. И да, венценосные супруги сталкиваются с не меньшими сложностями в браке, потому что помимо семейного бюджета обсуждают государственный, а их политические предпочтения оказывают намного большее влияние на их брак, чем на брак рядовых граждан. А кроме этого у них точно так же рождаются дети, их взгляды на воспитание разнятся, и все проблемы, которые переживают все семьи, не обходят их стороной. Чего ждала леди Диана от своего брака и почему она посчитала себя вправе сделать личные проблемы всеобщим достоянием?

Хорошо, хотя ничего хорошего тут нет, пусть случилась неприятная вещь. Они не любят друг друга. Но у них дети, они будущие короли влиятельной империи, каков смысл в разводе? Поиски личного счастья? Чарльз продолжает любить Камиллу, ту женщину, свою первую любовь, но он не может жениться на ней. Свое счастье собралась искать Диана. Допустим, что мы не можем отказать женщине в праве быть любимой, хотя разве это самоцель — аннигилировать в морального младенца, беспомощного и зависимого от чувств и доброй воли другого человека… Но почему же поиск любимого свелся к перебиранию нефтяных шейхов и арабских миллионеров с сыновьями? О чем думала мать наследников Британской империи, когда начала собираться замуж за представителя мусульманского Востока? Может быть, о своих сыновьях и о каникулах, проводимых в Эмиратах? Или о том, что мальчики будут проходить военную службу на Востоке? Могла ли она не знать или не задумываться об этом? А если да — то по какому праву? Почему бы дочери графа Спенсера было не обратиться к традиционным ценностям своей родины? Чем арабский мир так ее притягивал, ведь не величиной бриллиантов же? Неужели она не верила, что сможет найти себе достойного супруга в пределах Британского мира? У меня нет ни ответов, ни предположений.

Я высоко оцениваю ее гуманитарную деятельность, ее социальную активность, то внимание, которое она привлекала к гуманитарным проблемам по всему миру. В высшей степени это достойно уважения. Несомненно, эта женщина сумела поставить свое личное несчастье на службу человечеству и подчинить свои потребности желанию оказать окружающим ту помощь, которой сама она оказалась лишена. Трагическая неуместность, глупые и нелепые совпадения.

Я не буду обсуждать гибель Дианы. Скажу лишь то, что сценаристически это было закономерно. Если нашу жизнь пишет Великий сценарист, то именно так и не иначе, он и должен был написать этот эпизод. В итоге мы имеем великолепный гуманитарный персонаж эпохи, а не разбитую жизнью, потасканную, потерявшую лоск постаревшую женщину, не сумевшую устроить собственную жизнь и даже сохранить достоинство. Я сомневаюсь что Диана смогла бы сохранить свою популярность и обаяние в течение следующих 30 лет. Возможно следующим этапом стало бы бегство из-под паранджи и вынесение на суд общественности деталей нового брака, политическое обострение между западом и арабским миром, новая волна сочувствия общества, которое всегда с удовольствием убеждается в том, что их проблемы не обходят стороной и представителей высшего сословия.

И как же выглядит на фоне этой эпопеи Чарльз? Не то чтобы очень. Он выглядит, как мужчина, не сумевший удовлетворить брачные потребности своей жены, сохранить свою семью, справиться с женскими капризами или хотя бы сохранить свое лицо перед королевской семьей и подданными. Чарльз удивительно непопулярен.

Странным образом женщины, которые на уровне общества находят вполне объяснимым и даже естественным тот факт, что юноши и мужчины забывают старую любовь под давлением новой, никак не могут осознать тот факт, что женившись на молодой и прекрасной Диане, Чарльз не смог забыть свою якобы старую, некрасивую, неинтересную возлюбленную. Нет сомнений, что все именно на это и расчитывали — что женившись на красотке Чарльз забудет Камиллу и его чувство само собой рассосется в ходе семейной жизни, ведь дочь Спенсеров такая милая, такая хорошенькая, невозможно не любить ее. Оказалось возможно. Оказалось возможным сохранить любовь к той женщине, состоя в браке с молодой красоткой. То, что естественным образом случается почти со всеми мужчинами, не произошло с наследником британской короны. То качество, которое все женщины мечтали бы видеть в своем мужчине — верность и преданность своей любимой, даже если вокруг множество молоденьких обаяшек — они не могут простить наследнику. Потому что нахально ассоциирут сами себя именно с молоденькой обаяшкой — Дианой, забывая, что и она, и любая другая женщина неизбежно постарев, перед лицом очередного увлечения окажется «старой возлюбленной», хотя и не каждая сможет остаться той женщиной!

Я считаю что принц Чарльз — в высшей степени достойный мужчина. Сохраняя видимость ироничной выдержки, он сумел не только пройти через все испытания — а противостояние с собственной семьей, особенно если она королевская, непопулярность у подданных, давление общественного мнения, нельзя назвать простыми обстоятельствами — но и сохранить вкус к собственной жизни. Да, его судьба оказалась сначала принесена в жертву государственным интересам, потом перемолота общественным давлением. Да, все не хотят видеть его своим королем, все бредят Уильямом и красоткой Кейт.

И вы знаете — это называется свобода. Награда за прожитую жизнь, за принятые решения — возможность жить спокойно, приняв и смирившись один раз и больше не оглядываясь на мнение Семьи, народа, социума. Чарльз Уэльский — человек долга и чести. Мужчина, о котором мечтает каждая женщина. Человек, на которого можно стремиться быть похожим.

Поздравляю, Чарльз Филипп Артур Георг Виндзор, принц Уэльский!
Будь счастлив, сколько бы тебе ни было, и сколько бы ни осталось!

Великое видится на расстоянии

Завтрашний пост о вчера

Почему сегодня, а не вчера. Потому что великое видится на расстоянии.

И сейчас, когда прошло уже четыре года, для тех, кто застал его, и только четыре года для тех, кто будет после нас, кто придет позже, для кого все происходящее будет только историей, которую они не застали воочию; сейчас, когда мы уже не можем больше верить, что он воскреснет – да, мы верили, и не может надеяться, что его канонизируют – да, мы рассчитывали; сейчас, когда все еще слишком свежо, чтобы забыться, и уже достаточно давно, чтобы быть осмысленным; сейчас, когда идут процессы о человеке, который и мертвым не дает нам всем покоя – мы не можем отказать ему в этом.

Великое видится на расстоянии. Мы уже там. Оно еще не так велико, но уже неоспоримо. И вот что мы видим. Перед нами не просто исполнитель, не просто автор музыкальных зарисовок, не только танцор и хореограф. Да, все это чудесно, но этот человек был еще и великим персонажем эпохи. Он был такой же персоной века, как Черчилль и принцесса Диана. Он был больше, чем они.

Что сделало его персоной? Что подняло пусть и великолепного исполнителя с уровня развлечения на уровень, когда говорят все? Я вам отвечу – позор и сплетни. Оставаясь исполнителем, пусть и самым великим, известным и богатым, он был всего лишь детской игрушкой, принося зрителю то, что он хотел видеть – себя.

Признайте, что если бы не таблоиды, в течение многих лет печатающие все новые сведения о пластических операциях, барокамере, о скандальном появлении на свет детей, о пересадках кожи, об осветлении, обо всем, что сейчас невозможно расчленить и препарировать в сложном клубке сплетен, о нем бы не говорили в каждом доме. Не обсуждали бы после каждой передачи. Не бежали бы делиться друг с другом свежими апокрифами его жития те, кто только прочитал газету.

Не так важно, что было правдой! Кристально чистых людей не бывает, но с эстрады в народ мира сходят только великие артисты. Он был окружен сонмищами легенд, мифов и тайн еще при жизни, но заметьте, что и после смерти не угасает интерес к тому, что же на самом деле было правдой, а что нет.

Став фигурантом столь громких дел он привлек к себе внимание таких широких слоев общественности по всему миру, о каких не осмеливались мечтать известные политики. О нем заговорили те, кто был безразличен к его творчеству, кого не интересовал его образ и личность. Именно из зала суда он шагнул с телеэкранов и новостей по радио в каждый дом, где было электричество.

Каждого, у кого есть дети, и каждого, кто был в здравом уме, интересовало – правда ли это? Каждый задавал себе вопрос – а я верю в эти обвинения? Что показал бы на месте присяжного я сам? В этом процессе без преувеличения участвовал весь мир, и даже те, кому не было никакого дела до этого, были в курсе происходящего.

И да, скандалы и суды, через горнила которых он прошел, выковали из человека – легенду. Мало кто становится легендой при жизни, не так ли? Тем не менее, он был обвинен и оправдан. И то, что и сегодня не утихают скандалы, связанные и продолжаемые связываться с его именем, это ли не показатель того, что этот человек и сейчас живее многих?

Сегодня, по прошествии четырех лет со дня смерти, все еще есть люди, которые не могут оставить его наследие и пытаются погрузить руки в его репутацию. О чем нам это говорит? О том, что след, оставленный им в истории, слишком глубок, чтобы загладиться в течение нескольких лет. Они говорят о нем, как о живом – люди, которые стремятся осудить после смерти человека, к которому не осмелились прикоснуться, пока он был жив. Смерть сделала его беззащитным, но не смогла сделать неприкасаемым. Вы заметили – мы все живем так, словно он еще жив! С мертвецами никто не судится, это прерогатива живых.

Сейчас мы находимся на том расстоянии от гроба, которое позволяет нам оценить, как медленно исчезает с нашего обыденного горизонта фигура одного из самых значимых людей столетия. Но жить в ее тени мы будем еще долго.

Инфляция авторитетов – 3. Там, на горизонте

Иметь кумиров сегодня значит признаться в собственной несостоятельности. Ваша личность не может обеспечить вам должную поддержку, если вам требуются образцы для подражания. Вы недостаточно любите себя, если считаете кого-то выше и достойнее. Современное общество предлагает вам полюбить себя таким, какой вы есть, а не оценить себя адекватно и исправиться. Исправление подразумевает дефект, а личность же уникальна со всеми своими милыми особенностями, особенно если это ваша собственная личность.

В чем же ценность института кумиров, самого социального явления авторитетов и образцов?

В их воспитательном значении, конечно. Ах да, сейчас же никого не воспитывают, даже дети считаются независимыми самостоятельными личностями, практически готовыми к употреблению. Родителям следует лишь раскрывать все заложенное в них, чтобы оно проявлялось наиболее полным образом. И уж конечно воспитание не считается необходимым для взрослого человека.

Но что же плохого в том, чтобы критически относиться к себе и возделывать свою драгоценную личность по образцу проверенных авторитетов? Мне кажется, что это нормально и правильно, но боюсь что социальное сознание не совпадает с моим личным, консервативным.

Почему же люди не хотят больше сотворять себе кумиров? Почему быть похожим на кого-то стало стыдно, а открыто в этом признаваться – позорно? Почему стало нормальным считать себя самым лучшим и независимым от чужого влияния?

Кумиры – люди, которые заведомо лучше нас. Они недоступны и необъятны, они в нашем сознании, как маяки на рифах, мы порой не имеем представления об их реальных качествах. Кумиры велики для нас настолько, что кажутся лишь огромными тенями от собственных памятников на ткани нашего сознания.

Преклонение это больше чем любовь. Это то чувство, которое ведет тысячи солдат за своим полководцем, которое увлекает последователей и заставляет людей проделывать удивительные вещи.

Преклонение не предполагает идеализации. Просто нам становится неважно, что наш кумир был резок на слово, требовал особенного пиетета к себе от окружающих или раскидывал свои вещи по всему дому. Эти ужасные мелочи, которые свели бы нас с ума при личном общении, в кумире становятся совершенно незначительными и неважными, как неважна некоторая шероховатость на поверхности памятника.

Выбирая себе кумира мы несем такую же ответственность перед собой, как при выборе профессии. Кумиры определяют направление, в котором мы хотим двигаться, определяют наши личностные намерения, они прокладывают нам курс и освещают нам путь.

Помимо прочего, определить себе кумира это большая ответственность. Найдя себе образец для подражания, ты как бы обязуешься ему подражать, или хотя бы восхищаться им. Восхищаться искренне и сильно, ощущать свое собственное несовершенство по сравнению с ним и пытаться приблизиться к идеалу, который он воплощает.

Быть достойным своего кумира это определенная внутренняя обязанность и постоянная работа над собой. Естественно, никто не узнает об этом, если вы не расскажете, но ваша личная ответственность от этого не становится меньше.

Кумиры обязывают нас. Имея образец для подражания, мы обращаемся к нему, когда сталкиваемся со сложным выбором. Задаете ли вы себе вопрос – как поступил бы в этом случае он? Поступаете ли вы в соответствии с ответом? Кто определяет вашу жизнь, на кого вы равняетесь? И чем плохо или недостойно следовать за человеком, которого вы высоко оценили, как образец, который проверен временем и все его достижения налицо?

Изучая в юности биографии и достижения великих людей, мы получаем в свое распоряжение примеры, исторически заверенные. Кумир это иногда больше, чем учитель, потому что его свершения уже вынесены на исторический суд, и мы можем оценить их исходя из своих соображений. Выбор кумира всегда диктуется нашими личными пристрастиями и особенностями, кумир как ничто другое иллюстрирует наши приоритеты и предпочтения. Преклоняться перед Ле Корбюзье это совсем не то, что преклоняться перед Генрихом IV.

А еще кумиром можно стать и быть. Но для этого нужно держать планку. И держать не на линии талии, а на вытянутых вверх руках, да еще встав на носочки. Не каждому хочется постоянным личным примером служить образцом даже для собственных детей. Потому что быть просто хорошим человеком намного легче, чем человеком, достойным поклонения.

C’est tout 

Прощай

Умер Ван Клиберн. Казалось бы, никто не ожидал. И тем не менее мы думали, что он будет жить вечно. Никто не задавался вопросом — а жив еще Ван Клиберн? Он был и это присутствовало где-то на периферии сознания. Это мой мир, у собак четыре лапы, в Техасе живет Ван Клиберн.

Пианист из Техаса — это было сильно, правда? Пианист, перенявший мастерство через два поколения от Ференца Листа. Первый исполнитель, взявший рубеж платинового альбома классической музыки. В 24 года в разгар Холодной войны победивший в Москве на Международном конкурсе имени Чайковского. Именем которого назван конкурс академических пианистов в Форт-Уорт, штат Техас, один их тех, кто «ставит печать немедленного мастерства на тех, кто ещё не мастер». И я не могу удержаться от цитирования:

По мнению музыковеда Джозефа Горовица, Конкурс имени Левентритта и Конкурс Вана Клиберна представляют собой выразительное противостояние: первый воплощает собой характерные для американской музыкальной жизни 1940-50-х элитизм и сильную культурную зависимость от Европы, второй — типичное для более позднего этапа в американском культурном развитии преобладание популистских настроений, оптимизма и небрежной наивности.

Миру как раз остро не хватает преобладания популистских настроений, оптимизма и небрежной наивности! Это как раз те богатства, которыми я хотел бы разжиться. И я чрезвычайно благодарен ему за то, что он впускает их в нашу жизнь.

00108e50_medium77a884089ab515YGz7.St.117

Я сам не научился играть на фортепиано даже Собачьего Вальса. Но я не знаю, что может быть чувственнее и сильнее по производимому впечатлению, чем хороший экспрессивный исполнитель. Я знаю, что многие любители музыки предпочтут назвать в качестве любимого инструмента скрипку, виолончель, саксофон… Что неизменным успехом пользуются джазовые концерты, выступления струнных квартетов… Но рояль — это та основа основ, от которой все исходит и к которой все возвращается, независимо от того, понимаем мы это или нет. И парень из Техаса, играющий для королев и президентов, и так любимый простыми людьми.

Когда мне приходила мысль о том, что я пишу и говорю общедоступные вещи, что все люди знают то, что я хочу сказать, что мое знание не уникально и никто не нуждается в том, что я делаю, я вспоминал Ван Клиберна.
Нотные записи великих произведений общедоступны, но великих исполнителей можно пересчитать по пальцам.
Может быть, все и знают то что я хочу сказать, но никто не сделает это так, как я. Парень из Техаса давал мне шанс.

Прощай, Харви Лейвэн Клайберн-младший! Мы никогда тебя не забудем…

Tpex8.St.58

Инфляция авторитетов – 2. Декларация самовыражения

 Самой большой ценностью нашего времени становится индивидуальность и самовыражение. Понимаете? Недостаточно быть личностью, эпоха разных людей в одинаковых костюмах безвозвратно ушла, теперь еще нужно и самовыражаться. Индивидуальность становится настолько ценной и важной, что ее необходимо проявлять, декларировать вовне.

Личность заслонила от нас любые достижения персонажа. Личность стала интересовать народные массы намного больше, чем дела.

Люди с волнением погружаются в репортажи о частной жизни политиков, с интересом открывают для себя частные подробности о взглядах рок-звезд, жадно поглощают любую информацию о человеческих качествах незнакомых им персон. Как будто для страны имеет значение, чем завтракает мистер президент и какой супругой становится дома фрау канцлер. Кому может быть интересно, как выглядит на пляже английская девушка? Ну сходите на пляж, она выглядит так же, как тысячи девушек ее возраста. А если это супруга наследника короны? Что за интерес, что молодой офицер в счет бильярдного проигрыша снял штаны в компании друзей, вы что, постеснялись бы? А если это внук королевы? Какой интерес может представлять супружество представительного мужчины и привлекательной женщины? А если это династический брак монарха, не имеющего наследников? Никто не знает, какие политические решения принимает князь Монако, но каждый хочет высказаться по поводу его ориентации и мотивов вступления в брак!

Любые достижения деятеля тускнеют перед его личностными качествами. Больше всего ценя личность, люди принялись оценивать авторитеты с личностной точки зрения. Стало неважно, что ты сделал. Намного важнее, что ты за человек.

Любой великий исторический деятель отныне может быть описан словами:
«Он был такой же человек, как я и как каждый из нас, со своими достоинствами и недостатками, слабостями и пристрастиями»

Действительно, глупо поклоняться человеку, такому, как каждый из нас. Особенно если у него были свои слабости. Он же просто человек, как и я!

Но он не такой же! Найдите в себе смелость признать – никто из великих людей не подобен нам. Вы можете быть прекрасны по своим человеческим качествам, но вы не перевернули мир, как Наполеон. У вас может быть масса достоинств и все любят вас, но до всемирной славы Майкла Джексона вам далеко. Вы прекрасный человек, но духовного влияния Иоанна-Павла II вам никогда не достичь.

Оценить личностные качества кого-либо может только близкий человек. Однако я посмею уверить вас, что например Император французов не был для своей жены любящим мужем, а для своих маршалов приветливым другом. Конкретно этот человек поставил всю свою жизнь на службу своему самолюбию, своему государству и его пользе, тем способом, который единственно считал приемлемым. Возможно, кто-то из легендарных личностей и мог оставлять за порогом свое историческое величие и преображаться в отца и мужа, друга и брата. Но разве этим становятся известны великие люди, перед которыми стоит преклоняться?

Как может посметь кто-то из нас оценивать личные качества человека, с которым он не знаком, о котором ему известен скромный набор фактов из школьного учебника? Это привилегия тех, для кого он на самом деле был близким человеком, а также историков, тщательно изучавших материалы. Надо заметить, что ученые не начинают работу с такими масштабными персонажами без должного пиетета, а также всегда корректны в своих оценках.

Для нас, рядовой публики, исторические деятели не «люди, такие же как мы, со своими слабостями», а огромные монолиты вдалеке, мы не можем даже объять глазом всю монументальность их дел, не можем уложить в голове хотя бы голый конспект их достижений. Почему бы не отдать должное их величию, хотя бы на уровне признания? Никто не заставит вас поклоняться чему-либо, если вы не испытываете такой потребности, но говорить что Иван Грозный или Леонардо да Винчи были всего лишь обычными людьми – это не только явное неуважение, но еще и заведомая ложь.

Куда-то в небытие отступило бессмертное «Хороший человек не профессия, надо уметь делать дело». Этот лозунг до сих пор находится лишь в кабинетах карьеристов, там же где и дело, которое они делают.

Вы действительно думаете, что Юлий Цезарь хотел бы быть увековечен в расхожей фразе «муж всех жен и жена всех мужей»? А Наполеон мечтал войти в историю под прозвищем «стригунок», как его называли в полках в начале карьеры? Разве не рассчиталась за всех Мария-Антуанетта, продемонстрировав свой личностный уровень фразой «пусть едят пирожные»? Ах да, вас же это не волнует.

На днях я просмотрел передачу «Париж — город влюбленных» по каналу Культура — и вместо рассказов о Париже столкнулся с жесткой православной пропагандой. Помимо вольного пересказа апокрифов, мало отношения имеющих к Парижу, я слышал слова о «невинно убиенных монархах Людовике XVI и Марии-Антуанетте» не менее трех раз. Невинно убиенные? Чета, которая своими действиями и бездействиями довела Францию до кровавой бани, какой не бывало еще в истории, может считаться убиенной невинно? О да, я забыл что нахожусь на спорных территориях, где еще недавно был канонизирован государь, своими единоличными действиями разрушивший государство, равного которому почти не было в мире. О да – за плодовитость и выдающиеся личные качества. Каким бы прекрасным мужем и отцом он ни был, он должен был быть в первую очередь государем и правителем, если уж он серьезно решился принять трон. Но когда правители не отличаются высокими должностными качествами, для поддержания авторитета верховной остается только оценивать их выдающиеся интимные характеристики. Он наверное был прекрасным мужем и отцом, смиренным христианином, и в заботе о духовном он не посчитал нужным взять грех на душу и предпринять решительные действия по спасению державы. Ему проще было умереть и возложить свое бездействие на страну, которую долго больше нельзя будет назвать государством, лишь бы не замарать руки. Гипотетическая загробная жизнь собственной души была для него важнее, чем жизни супруги и детей, судьбы страны и государства, а миллионы зависимых жизней подданных вообще не принимались во внимание, когда приходилось выбирать между решительными действиями и собственной уютной жизнью. Имеют ли государственные деятели право на политику самоустранения при формальном сохранении власти?

e42munz696mt
…и умереть в бою с оружием в руках.

  A suivre…

Инфляция авторитетов – 1. Ни на кого

Самое страшное, что я когда-либо слышал от собеседника, были слова:

—Я не хочу быть ни на кого похожим.

Сначала это заявление повергало меня в недоумение – как же так, этого быть не может. С азартом гончей я начинал расследовать это затруднение. Вообще ни на кого? Кто твой любимый киногерой? А литературный персонаж? И ты не хотел бы быть на него похожим? Не хотел бы, как он? Ну а в детстве – был же любимый герой, образец для подражания? А кумир юности? Играть на гитаре, как Ингви Мальмстим? Вопить в микрофон, как Мик Джаггер? Шифоновый шарфик, как у Стива Тайлера? Тоже нет..? Ну а еще раньше – может быть, отважным, как д’Артаньян, или изысканным, как Казанова, или бесшабашно-умным, как Питер Блад? Тоже никак..? Ну может быть, Бонд? Джеймс Бонд?.. А когда совсем маленьким был – как папа? Нет?!

rhymefestmaninthemirror6

А как кто тогда? Как ты сам..? А это как, простите? Ах как получится… То есть что бы ты ни делал, как бы ни поступал, ты всегда прав, потому что это ты – сам себе кумир и образец. Сам себе наивысшая ценность и лучшая оценка. В самом деле, если нет образцов для сравнения, сравнение всегда будет в твою пользу. Если нет образцов для подражания, развитие будет казаться самостоятельным, причем казаться оно будет только изнутри. Те, кто дадут труд приглядеться снаружи, при известной доли пытливости обнаружат влияние. Хотя бы только потому, что иное формирование неестественно для человеческой психики.

Столкнувшись с такой постановкой вопроса несколько раз, я растерялся и вынужден был задуматься. Люди перестали определять себе авторитеты. И в этот момент им еще хватает самоуверенности заявлять о несотворении кумира! Люди, которые никогда не ходили в церковь и не читали текста литургии, или напротив, те, кто часто бывают в церкви и молятся иконам и статуям, смело говорят о несотворении кумира. Может быть, Христос – твой пастырь, и ты искренне и честно стремишься стать похожим на него и уверенно отвергаешь иные образцы? Тоже нет.

Они, кто считают самооборону своим неотъемлемым правом, быстро вспоминают шестую заповедь и с трепетом произносят «не убий», они не понимают в чем загвоздка, когда кольцо на пальце, но не вспоминают в этот момент седьмой заповеди, разве что в контексте «зачеркни семерку!». И «не убий» им кажется значительно важнее, чем «не произноси имени Господа всуе», хотя сам Господь явно считал иначе, коль скоро первая заповедь стоит раньше шестой. Люди удивительно разнообразны.

Во многом такое несотворение, пренебрежение к образцам и неуважение к авторитетом является частью молодежной романтической субкультуры протеста. Нет в мире вещи, более живучей и жизнеспособной, чем романтика. Она ухитряется извернуться, проникнуть в любой шаблон и замаскироваться там, не хуже любого хитроумного вируса-мутанта.

В самом деле, великие открытия физики поколебали устоявшийся монолит науки XIX века и очень быстро были подхвачены молодым поколением нигилистов, флапперов 20-х годов, для которых жизнь была сейчас, ибо они уже видели, как начинаются войны. В 30-х реакционная имперская романтика строит по всему миру молодых в колонны, целенаправленно в едином порыве стремящиеся в будущее. Романтики воюют за свою страну, отстраивают ее из руин, исследуют новые горизонты. Романтики отвергают патриархальность бытия и приносят революционные космические формы в повседневный быт. Следующее поколение романтиков выражает решительный протест войнам и насилию и бежит из быта. Другие романтики за ними уже стремятся изменить свой мир, а не бежать из него.

И сейчас, когда нам кажется, что в мире не осталось уже ничего романтического, в каждом из нас колосится крепкий росток чайльдгарольдовского романтизма. В эпоху зарождения романтизма, как течения, его суть выражалась в непохожести на основную массу населения, но одновременное причисление себя к меньшей группе. Лозунгом было «Я из других», тогда как сейчас каждый гордо заявит: «Я единственный!». Это ли не самое романтическое заявление с начала времен? Сегодня каждый верит, что он единственный и неповторимый, уникальная личность, ценная своей уникальностью и достойная всех благ только по этой причине.

Авторитеты, которые не могли быть низвержены столетиями, тихонько пылятся невостребованные на своих постаментах в дальнем углу за кулисой. И вот поэтому у нас нет больше кумиров и никто нам не указ.

С тех пор как личность стала наивысшей ценностью, кумиры утратили актуальность и авторитеты стали не нужны.

Итак, скорбное положение сейчас таково, что преклоняться перед кем-то некрасиво, обожать и восторгаться практически неприлично, и единственная приемлемая эмоция из этого ряда – уважение, в самом понятии которого заложена дистанция между равными.

Уважаете ли вы Иисуса? Если ваш ответ: «я уважаю Иисуса, как историческую личность и борца за независимость Израиля», – то вы нигилист и безбожник, да и историк не очень-то подготовленный, что прискорбно. Любой верующий человек как правило вообще не понимает этого вопроса, он преклоняется перед божеством, а уважает равного себе.

Уважение вытеснило из нашей жизни преклонение, но смогло ли оно заменить потребность восхищаться и следовать, заложенную в механизмах человеческой души?

A suivre…

Здесь лежит мое сердце, охраняй его хорошо

Победитель конкурса на лучшую рецензию о фильме! 

 Да что же вы все к сексу пристали!
Все что без любви – грех!

Благослови бог шляпы и темные очки. Потому что вызывающе одетый человек, выходящий из кинозала с заплаканными глазами, это не совсем пристойное зрелище для публики.

Франкенвини рекламируют как «от создателя Alice in Wonderland», но насколько неоправданной и обманывающей была эта Алиса, настолько же чистым и искренним в самом сентиментальном смысле я увидел Франкенвини. Я никак не мог подумать, что меня в мои годы и с моим опытом все еще может до слез растрогать несчастная заштопанная собачка, одиноко засыпающая под собственным крестом. Это была самая трогательная сцена во всей ленте. Уверяю вас, ни за одного человека я не переживал бы так, как я волновался за Спарки.

Поначалу, в первых кадрах, хочется чтобы фильм был цветным, хочется увидеть разницу между пленкой, которую смотрят Франкенштейны и их собственным миром. Но это желание исчезает мгновенно. Так ли сильно мы изменились во времен черно-белых изображений? Нисколько, мы не изменились ни со времен доктора Франкенштейна, ни даже со времен гонений на иноверцев и процессий с факелами. Есть ли что-либо более страшное, чем разъяренная толпа с факелами, преследующая одну маленькую напуганную лоскутную собачку?

Сейчас, когда мы утратили веру, нам кажется, будто мы живем в мире, где наука торжествует, со всех сторон нас окружают вещи, механизма действия которых мы не знаем и не понимаем, и не стремимся понимать. Мы не стали другими и может быть не станем никогда.

Мы живем в мире, которые не можем воспроизвести технологически. Наши познания о происходящем вокруг нас крайней малы. Мы понятия не имеем о том, как функционируют окружающие нас предметы, хотя не в состоянии обойтись без них в нашей повседневности. Естественно что простой обыватель не может и не должен объять умом все тонкости и механизмы современной науки. Но самое главное в том, что пользуясь ее достижениями мы потеряли какое-либо уважение и пиетет к ней.

Мы пользуемся всеми достижениями технологий, но продолжаем в уме оставаться теми же обывателями, которые не могут осознать что солнце не вращается вокруг нашего мира. Как и жители Новой Голландии, мы боимся вопросов, на которые не представляем ответ. И при первом же упоминании о явлениях, непонятных нашему уму, превращаемся в толпу с факелами.

В огромной степени вопрос Франкенвини это вопрос доверия. Спарки доверяет всю свою жизнь Виктору просто потому, что он собака, честная и прямолинейная. И это безоговорочное доверие, с которым собака преподносит нам свою жизнь и свое сердце, часто требует ответного дара взамен, который каждая настоящая собака готова охранять вечно

На флаере было написано, что это история о дружбе мальчика и собаки, но я уверяю вас, о дружбе во всем фильме нет ни слова. То, что происходит, это любовь в чистом виде. Не стоит стесняться любви. Спарки любит Виктора всем своим существом, а Виктор любит Спарки, и именно это сыграет решающую роль в сюжете. Только физик, одержимый любовью, способен не только отправиться ночью с лопатой на кладбище, чтобы выкопать труп, но и бестрепетно сшить его части иголкой, пусть не так уж аккуратно, но добросовестно, а потом без малейшего содрогания подшивать и подклеивать своего друга.

Самое главное объединение, которое происходит в фильме это объединение в одной формуле науки и любви. Предметы, которые всегда традиционно противопоставлялись и взаимоисключались, становятся неразрывно связаны. И именно поэтому результат этого слияния превосходит все ранее полученные. Наконец-то мы видим образ ученого, готового на открытия не из познавательного интереса исследователя реальности, а движимого любовью столь же сильной, как и решимость ради любви поколебать основы мироздания. Ученый сам становится частью формулы, прикладывая воздействие любви, неощутимое, но несомненное, подобное давлению света, и несомненно решающее для судьбы эксперимента. Овеществленная любовь может быть измерена в физических единицах.

Именно любовь определяет ту степень упорядоченности, о которой говорит нам Второй закон термодинамики. Именно любовь Виктора позволяет Спарки сохранить свою личность и воскреснуть целиком, той же преданной и порядочной собакой, какой он был раньше, а не превратиться в ужасное и злонамеренное существо, подобно другим трупам, оживленным своими расчетливыми экспериментаторами исключительно ради победы на школьном конкурсе и обладания призовым кубком. Будем честны – это именно оживление трупов ради кубка, а не возвращение домашних любимцев.

Отрывочно, но совершенно ясно, по фильму проходит одиночество. Одиночество Виктора, у которого из друзей один Спарки; одиночество Спарки, напуганного и преследуемого; одиночество Закрюкски, в полной мере осознающего ограниченность своей аудитории и собственную в ней неуместность. Каждый из нас обнаружит собственное одиночество в совершенно разных моментах фильма.

Но доверие пересиливает. Перед огромным костром мельницы, внутри которой Спарки борется за жизнь своего хозяина, доверие к нему и его создателю объединяет жителей города. Объединяет для того, чтобы подключить аккумуляторы своих автомобилей к болтам и оживить Спарки еще разок. Надеюсь, навсегда.

Самосознание человечества таково, что мы постоянно ощущаем себя балансирующими на краю гибели и задаем вопрос – если ли у нас еще надежда? Ответ Франкенвини – безусловно. Пока мы можем включить любовь в физическую формулу, мы не безнадежны. И ради этого стоит жить.

P.S.: «Победить Вольдеморта силой любви? Как вы себе это представляете, Дамблдор?
           Он мне: Авада Кедавра! А я ему: я тебя люблю?!» /Гарри Поттер/

P.P.S.: Это эссе является победителем конкурса рецензий проводимого сообществом имени Тима  Бартона.