Архив меток » Париж «

Urbi et orbi – 1. Город поощряет формирование личности

Было бы наивно и ошибочно заявлять, что городская цивилизация зарождается в европейских городах. Античные города были не менее важными для развития западной культуры, но следует признать, что именно с продвижением цивилизации севернее, на европейские территории, возникают первые ростки урбанизации.

Город заслуживает отдельного обсуждения, ибо именно городская цивилизация погубила средневековье и именно развитие информационной составляющей города дало толчок развитию современной урбанистической цивилизации.

Начнем с XII века – расцвет первоначального подъема городов и эпоха схоластической учености, когда  наряду с богословием появляются ростки светской образованности, интерес к античным авторам, уже совершается первый шаг к Возрождению. Рыцарство, закостеневшее в среде замков и междоусобных войн, соприкасаясь с верхушкой городского общества, частично приобщается к умственным течениям, развивающимся в городах.

Средневековый город кипел жизнью и днем и ночью. Горожанин здесь имел привилегии, которые утрачивал за городскими воротами, дворянин вынужден был умерить привычную повелительность, монахи могли уйти отсюда с обвинениями в пороке и разврате в адрес горожан. Быт горожан был насквозь светским, ибо каноническое право в городе практически не действовало. В связи с новой ориентацией на светские увеселения и эстетизацию жизни пробуждается интерес к интимным вопросам личности, к проблемам чувства. Если трубадурская метафизика любви, идеализация возвышенного куртуазного чувства зарождается и процветает исключительно в дворянской среде рыцарских замков с их феодальными войнами, турнирами, увеселениями и распрями, то городской социум имеет совершенно отличную идеологию.

Первоначальная функция города – торговля. И хотя дворяне презирают менял и ростовщиков, они уже не могут обойтись без их услуг. В городе совершаются сделки, покупаются наемники, ведутся переговоры. Обойтись без торгового сектора и посредничества грамотных людей рыцарь уже не может. Появляется буржуазия, класс, не занятый напрямую производством, но уже сосредотачивающий в своих руках его плоды.

Помимо торгового сословья значительную часть городского общества как правило составляют обитатели университетского кампуса – студенты, профессора, служащие университета. Они имеют дело с абстрактными предметами, с теоретическим изложением чужих или собственных взглядов и мыслей. Ценность человека зависит от того, одет ли он в студенческую мантию, или имеет профессорскую шапочку, и чтобы заслужить соответствующее одеяние необходимо иметь свое мнение и отстаивать его, вооружившись тезисами и доказательствами, проявлять свои способности. Независимо от происхождения, попав в университет, студент мог проявить себя в учебе блестяще и поднять свой социальный статус и материальное благосостояние. Город делает возможным переход между социальными классами.

Именно в университетской среде все более четко проявляется тенденция личности, как мерила ценности человека. Личность приобретает значение в мире, где уже взвешены и оценены такие параметры как титул и родовитость, богатство и связи, воинская доблесть и красота. Ученость и куртуазия выводят на первый план собственные взгляды и способность демонстрировать их. Именно дискуссия открывает личности окно в большой мир. Умение вести беседу, поддерживать дискуссию, отстаивать свое мнение, оперировать тезисами и использовать различные доводы – античное искусство риторики становится ценным и вне церковных соборов.

Совершается прорыв, достигающий своего апогея уже в эпоху Ренессанса – личность выходит на первый план. Только городской быт и уклад могли стимулировать развитие в человеке личности, декларировать самостоятельную ценность единичного человека вне зависимости от его общины или родовитости. Такое развитие невозможно ни в деревенской, общинной форме социума, ни в ограниченной клановой системе рыцарского замка, где ценность человека определяется его функционалом. Здоровая женщина предназначалась для родов и работы в поле и никакой характер не мог перевесить необходимости продолжать род и кормить семью. Стратегический талант и боевые навыки были важны для рыцаря, но и военачальника, и отряд бойцов он мог купить за деньги или привлечь на свою стороны политическими соображениями. Хороший кузнец был важен для деревни в силу исполняемой им работы, а не относительно его личных качеств. Все они мало интересовали окружающих своими мыслями и взглядами, их задача была обеспечивать результат.

A suivre… 

Бутерброд в ожидании апокалипсиса

30042012092

Это портрет мега-бутерброда, который я съел в стокгольмском аэропорту по пути в Париж в мае. Он стоил очень дорого, я даже решил не запоминать его цену в шведских кронах. Между прочим именно в Арланде лучше всего можно покушать из всех аэропортов, где мне довелось бывать. Я долго выбирал его на витрине и сомневался – могу ли я позволить себе эту цену? стоит ли оно этого, или без него можно обойтись? Но вдруг пелена упала с моих глаз и я спросил себя – ты собираешься еще раз побывать в Арланде? ты хочешь всю жизнь жалеть что не съел этот копеечный по гамбургскому счету бутерброд? ты хочешь оставить этот эпизод незавершенным? вот придет конец света, а ты еще бутерброда не поел? Я открыл бумажник и купил все, что посчитал нужным, так уверенно, словно за меня платит кто-то другой. Это был самый прекрасный бутерброд, который я ел в жизни. Теперь я спокоен – если конец света придет, моя совесть будет чиста, бутерброд я поел.

Последние два года я живу в ожидании конца света. Два года назад моя жизнь сделала такой вираж, что я с полной ответственностью знал, что я стал бы делать, если бы был уверен в том, что через пару лет все закончится.

А что я стал бы делать? О, я был бы счастлив! Я бы снял с карточки все деньги, уволился и уехал бы… Я не заходил в мечтах так далеко, а то вдруг конец света не случится и мне будет мучительно больно за крушение своих планов.

Почему же апокалипсис был для меня так желанен?

Потому что он снимал с меня всякую ответственность за мою жизнь!

Я мог больше не тревожиться по поводу предстоящего мне суда, по поводу того что я не могу жить во Франции, потому что я одинок и несчастен, меня никто не любит и я не могу принять самое важное решение в своей жизни. Я мог не переживать, что моя жизнь в одночасье оказалась разрушенной, когда я только-только возвел ее до основания цокольного этажа. Я мог не беспокоиться из-за своей бездомности, из-за невозможности заработать на собственное жилье и из-за перспектив моей будущей жизни. Ну какие перспективы можно уложить в пару лет? Только прожить их в свое удовольствие, чтобы не сожалеть об этом, как те люди.

Конец света выписывал мне индульгенцию на все! Я больше не был никому ничего должен. Я мог ехать куда угодно и делать что хочется, я мог есть до упада и пить сколько влезет и не заботиться о лишнем весе. Я мог заводить романы и разбивать сердца, ну какое это имеет значение перед вечностью небытия! Какая разница, какие решения я приму сейчас, если срок этому всего два года. Никто не будет мучиться всю жизнь, два года и все.

И знаете, это были отличные два года.

Я не уволился и не уехал на Кубу, я фактически продолжал двигаться по той линии, на которую вступил однажды, как трамвай по рельсам, и не был в состоянии свернуть, но это был уже не тот трамвай, что стартовал из парка.

Два года апокалипсис был моим единственным стимулом к действию.

Вдруг оказалось что нет никакого завтра и никакого потом. У меня было только сейчас. Это ощущение было очень похоже на то, с каким я покинул госпиталь через пять дней после операции с эпикризом в руке. Никакого потом, представляете! Одно вечное сейчас. У меня был один день – сегодня, моим передним рубежом была следующая четверть часа. Тогда я был слишком юн, чтобы оценить это ощущение по достоинству. В тридцать ко мне пришла мудрость опытного человека. Интересно, как пережил ее отсутствие опытный человек.

Моим движущим фактором стала фраза «а вдруг конец света, а я еще не…». Все смеялись и спрашивали меня действительно ли я верю в эту чушь. Я не поддавался на провокации. Я уверенно стоял на своем – а вдруг завтра конец света, а я еще не носил фиолетовых ботинок? А вдруг конец света наступит, а я так и не съездил на Восток? А вдруг конец света придет, а я и текилы не пил? Не танцевал, не встречал рассвет, не напился как следует, не объелся рошфором, не пил красного шампанского, не писал маслом, не носил светлую шляпу… Да мало ли чего я не успел за тридцать лет.

Апокалипсис избавил меня от тех серьезных долгосрочных планов, которые полагается иметь мужчине к тридцати годам – дом, семья, карьера, планы. У меня не было никакой возможности обеспечить эти планы, это помимо того, что они были далеки от меня, как Шанхай. В этом плане меня интересовало только издание моей книги, которая уже тогда оформилась в отчетливую идею и витала вокруг меня, планомерно чиркая кожистыми закрылками по моей физиономии. Никакая другая профессиональная карьера уже совершенно очевидно не была для меня возможна при сочетании моих способностей с моими амбициями, так что тут я пошел по пути наименьшего сопротивления, как это обычно делает мой бог.

Тем не менее, мои апокалиптические планы не были так уж деструктивны. Я мог собраться и поехать в Париж, и не экономил больше каждый сантим, а покупал себе вещи, шляпы, туфли, обедал в ресторане… Ну вот вдруг конец света настанет, а я не съел этот симпатичный сандвич с индейкой. И надо все-таки сходить в Лувр, а то ерунда какая-то, конец света наступит а я и в Лувре не был. Я мог позволить себе познакомиться с Давидом нашим Бертье и не переживать – да ладно, какая разница, все равно конец света скоро. Я мог купить дорогие украшения – ну какое значение имеет их цена перед концом света? Куда я дену эти деньги, надо успеть окупить их до конца света. Какой смысл мучать себя диетами и экономить на обедах, если еда оказалась практически единственным ощутимым удовольствием, а конец света уже не за горами?

Какой смысл жить, если ты не можешь этим насладиться?

Понимаете, я уже не успел бы сделать ничего значительного, построить дом, вырастить детей, сделать карьеру. Но в этом сиюминутном ракурсе моя жизнь представла передо мной совсем в другом свете, нежели мне было вложено с детства. Я вдруг оказался свободен от социума, а заодно – так совпало – от семьи, страны, друзей, любви, я оказался в неком вакуумном пузыре, привязанный как воробушек за лапку только своей службой, которая оплачивалась. Если бы меня еще и уволили в тот момент, я бы точно уехал в Магриб.

Тех денег, которыми я располагал, не хватило бы на долгосрочные проекты, но обеспечить себе отличную жизнь-сейчас я вполне мог. И я этим планомерно занимался. Пришло время носить лучшие шмотки, какой смысл донашивать старое, если новое после конца света не наденешь, вот придет апокалипсис, а у тебя полный шкаф невыношенных вещей. Пришло время есть лучшие сыры и пить лучшее вино, носить только красивую обувь и не заставлять себя что-то делать. Какой смысл насиловать себя из-за ерунды, когда до конца света осталось раз-два и обчелся?

Когда, если не сейчас? Не будет никакого потом, завтра… То есть завтра еще будет, и вот если не завтра я напишу маслом свою первую картину, которая вполне может стать лучшей и единственной, то когда же? После апокалипсиса что ли?

Дорогой билет на концерт, куда я хотел сходить? А куда, скажите мне, я потрачу эти деньги с большей пользой? Не будет уже никакой ипотеки, никакой семьи, ничего не будет, только завтра, только сейчас. Какое еще удовольствие я могу позволить себе завтра за 100 евро? Правильно, купить билет и пойти на концерт.

Я старался успеть все, что я задумал. Не было времени на раздумья. Я должен был успеть сделать все, что от меня зависит, в отложенный мне срок.

До конца света осталось меньше месяца, и я не наблюдаю никаких признаков надвигающегося апокалипсиса. А я за это время сроднился с ним, он был моим спутником и товарищем, я находил в нем ту нерушимую опору, которую никто и ничто иное не могли мне дать.

Знаете, я думаю, что нас обманули. Не будет никакого конца света. По крайней мере, не на нашем веку. Как-то слишком буднично все идет. Я уже запланировал на следующий год всякие планы, я пишу книгу и рисую, раз уж танцы для меня закончились, я вернулся на спорт и наметил отпуск. Я разметил Адвент, согласился на корпоратив и купил шампанское для Рождественского сочельника. Ну не будет конца света с предупреждением за два года. Но может быть еще не все потеряно? Может быть, он придет внезапно..? Я рассчитываю на тебя, апокалипсис. Приходи еще.

Мой президент. Часть 3. Уж эту-то малость.

До оглашения результатов оставалось сорок минут. Я устал и у меня болела нога, и мне хотелось есть и пропустить стаканчик, а больше всего – сесть на горизонтальную поверхность. Но еще я хотел бы, чтобы Саркози победил, я хотел бы узнать – победил ли человек, который меня восхитил, будет ли он моим президентом и дальше. Я подумал – неужели я не могу сделать для своего президента даже такой малости? Людей на площади было достаточно для оказания Саркози точечной поддержки в рамках отдельного митинга, но я посчитал, что присоединиться к ним и исполнить не только свой гражданский долг, но и удовлетворить моральную потребность в сопричастности, это самое малое, что я могу и должен сделать в знак своей солидарности и чтобы не перестать уважать себя вообще.

И я стал пробираться поближе к ограждению и вскоре занял стратегическое положение на перекрестке Rue des Bernardins и Rue Monge, откуда мне был виден экран на Saint-Nicolas-du-Chardonnet, на который велась прямая трансляция событий. Вокруг меня были люди, трибуны, на балконах были установлены камеры на штативах и серьезные операторы настраивали свою аппаратуру. За веревочным ограждением, обычным для такого рода мероприятий, готовились вести прямые репортажи корреспонденты  В верхних окнах Maison dela Mutualité две молодые женщины махали флажками, стараясь делать это синхронно, но все время сбиваясь с ритма. У стоящего рядом со мной молодого мужчины под мышкой была плюшевая игрушка ‘Hello, Kitty!’ Я был окружен молодыми людьми преимущественно студенческого возраста, у многих из них в руках были государственные флаги. Из окон высовывались жители со своими гостями, ибо невозможно было бы думать, что все эти многочисленные персоны живут на данных скромных площадях. Периодически по массе митингующих прокатывалась волна и люди начинали скандировать:  ‘Николя! Николя!’  Я как всегда с удовольствием присоединялся, потому что если у Шанжана есть удовлетворительный повод подрать глотку, он всегда стремится им воспользоваться.

В мире осталось так мало мест, где мужчине непредосудительно орать и демонстрировать эмоции! В прошлый раз я сорвал голос на турнире прошлого Кубка Мира во время полуфинала Испания – Германия 7 июля 2010 года, но об этом я расскажу вам как-нибудь в другой раз. Футбол и политика, по существу, чуть ли не единственные области, где мы можем проявить нашу агрессию и нонконформизм не взирая на лица. В политкорректном и гуманотолерантном мире, где правят демократические ценности, мы уже не всегда можем заявить о своей национальной и религиозной принадлежности, чтобы не вызвать встречных обвинений. Но по крайней мере, каждый еще может заявить о своей политической принадлежности и спортивных предпочтениях!

Пока я вертел головой и слушал новости, мимо меня протискивались поочередно американские журналисты, парижский клошар, арабские студенты, что совсем не удивительно в этой части города. Мы все, собравшиеся здесь, понимали, что Николя не победит. Мы знали. Но мы продолжали стоять, ибо для каждого из нас это было делом чести. Мы знали и мы давали ему знать, что мы здесь. Мы были нужны ему. Мужчин в толпе было подавляющее большинство. Высоченные парни над моей головой размахивали государственными флагами, временами снова катился туда и обратно воинственный клич: ‘Николя! Николя!’  Кто-то снимал происходящее на ручную камеру, подняв ее высоко над головой.

Но когда время подошло, мы все притихли. Мы знали результат, но мы должны были услышать его. Конечно, он нам не понравился. Мы еще немного покричали и побушевали в поддержку нашего президента, чтобы все могли понять, что мы все равно за него. А потом я развернулся и тихонько похромал по Rue Monge в сторону Латинского квартала. Офорт в моем конверте даже не помялся, хотя я провел не менее получаса в самом эпицентре митинга, толкался с парнями и даже вынужден был потесниться, чтобы дать дорогу парижскому клошару, не соприкоснувшись с ним.

В соседнем баре вверх по улице бармен нацедил мне кальвадоса в стакан на два пальца и я молча выпил за своего президента. Надо было бы сходить на Площадь Бастилии, где собирался митинг победившей партии и хотя бы посмотреть на людей, которые голосовали против и теперь пожинали плоды трудов своих. Но ни сил, ни желания у меня уже не было. Под окнами Латинский квартал отмечал победу другого президента на выборах. Автомобили протискивались по узкой проезжей части Rue Mouffetard и сигналили, парни вопили во весь голос. Они радовались так, словно война была выиграна. Я закрыл окно и спустился в ресторан, чтобы скромно поужинать, а потом лег в постель с книжкой.

У нас теперь новый президент. Другой президент. Надо бы ознакомиться с его программой.

 C’est tout

Мой президент. Часть 2. На трибуне и в спальне.

Мне в целом импонирует политика Саркози, но еще более мне импонирует он сам. Этот человек – мой президент. Яркий, смелый, решительный в политике и в жизни, не боящийся ни скандалов, ни кривотолков вокруг своей персоны. Президент, первым решительным действием которого на посту стал развод и стремительный эпатирующий публику роман с одной из самых красивых женщин Европы.

Еще будучи мальчиком, я рассматривал в журналах фотографии Карлы Бруни – «фотомодели с красотой миллионерши», и навсегда запомнил, как выглядит по-настоящему красивая женщина, и чем отличается красота от эротики. То есть понял и крепко усвоил то, о чем большинство мужчин никогда не задумывается, и из чего проистекает множество проблем женщин.

И смелость мужчины, соединившего решительные политические действия с дерзкими поступками в личной жизни не может не восхищать меня. Николя Саркози – первый президент Франции, ставший отцом во время своего правления. До него наследники власти рождались только у правящих монархов. Разве не похвально желание и способность мужчины к продолжению рода в зрелом возрасте и на в высшей степени ответственном посту? Много мы видели лидеров, которые за стремлением к власти забросили собственную семью или напротив, становились посмешищем из-за комичной вседозволенности. И особенно приятно нам, консервативной части общества, видеть своим лидером мужчину, который способен подтвердить свою мужественность делами. Способный не опозориться не только на трибуне перед лицом своего народа, но и в спальне перед женщиной. И пожалуйста, пусть это будет его собственная спальня и законная супруга, мы устали от скандалов.

Вот человек, живущий свою собственную жизнь, проводящий в жизнь свои взгляды в политике и вместе с тем успевающий строить и собственный мир, не забывающий о том, что он мужчина и нуждается в женщине, которая будет понимать его, разделять его положение и соответствовать ему.

Саркози импонирует мне и миллионам сограждан в первую очередь своей харизмой, активным обаянием, лидерскими наклонностями и смелостью их проявлений. Нам не так уж приятны политкорректные ораторы с непроницаемыми лицами, наводящими на мысль о ботоксе, и такими же обтекаемыми формулировками, не позволяющими населению сразу разобрать что именно кроется за пространными фразами и какие решения будут на самом деле проводиться в жизнь. Выступления Саркози как правило – театр одного актера. Он эмоционален, у него живая мимика и выразительная речь в своей, особой, манере, которую так любят пародировать. И ни один политик до него на моей памяти не вызывал такого сильного эмоционального отклика в умах избирателей. Равнодушных нет, его или бешено ненавидят, или восторженно поддерживают.

Я самонадеянно полагаю, что меня роднит с ним не только небольшой рост и картинность с выступлениях. Мне с ним не скучно, он все время что-то затевает новенькое – в семье и на работе, он не лезет за словом в карман и ему всегда есть что предложить публике. И кроме того, Николя Саркози, мой президент, это человек, который сделал себя сам и предпринимал для этого решительные шаги в выбранном направлении.

Мог ли он оставить меня равнодушным? Он мой президент и до него подобные чувства вызывал у меня Наполеон и Шарль де Голль, коих я, понятно, не застал в живых, чтобы выразить им свое почтение и поддержку.

Поэтому когда вечером 6 мая, прихрамывая из музея Орсе с симпатичным офортом в бумажном конверте, купленным в музейном ларьке, по пути домой я набрел на митинг в поддержку Саркози, я присоединился к нему. Rue Monge и Rue des Bernardins, ведущие к Maison dela Mutualité, были оцеплены полицией и я спросил патрульных – это митинг в поддержку Саркози или против него? И получив утвердительный ответ, я спокойно пошел дальше. Мне хотелось увидеть людей, которым нравится то же самое, что и мне.

A suivre… 

Мой президент. Часть 1. Политика наглядно.

Первое воскресенье каждого месяца в парижских музеях публичный день. Бесплатный вход для всех. Грех было не воспользоваться такой возможностью, находясь в Париже в начале месяца и притом со сломанной ногой, что исключает любого рода повышенную физическую активность. То есть никаких прогулок по Парижу или подъема на Эйфелеву башню. Почему бы не посетить любимый мною музей Орсе? Любим он мною в первую очередь за экстерьер вокзала и простой удобный интерьер, еще более вокзальный, чем фасад. Обожаю различного рода инженерный штучки, открытые конструкции и разноуровневые галереи. А там еще есть и часы, огромные механизмы, установленные прямо на стекольных фасадах, через которые открываются прекрасные виды на Сену и мост Сольферино, а за ним на Монмарт и Сакре-Кер, а с других сторон на крыши Парижа и Эйфелеву башню. Если бы даже экспозицию Орсе составляли исключительно предметы современного искусства, я ходил бы туда только ради интерьера, часов и кафе.

Кроме того, 6 мая во Франции проходило голосование во втором туре выборов президента Республики. Сейчас настало время огласить мои политические предпочтения. Я голосую за Саркози. Полагаю, камрады, что немногие из вас интересуются политикой и имеют соответствующее представление о ее течениях и лидерах. Поэтому приведу небольшой анекдот из жизни, подчерпнутый мною в сети, возможно, он вам уже известен:

«Я спросил несовершеннолетнюю дочь своих друзей, кем бы она хотела быть, когда вырастет. Она сказала, что хотела бы когда-нибудь стать Президентом Соединённых Штатов Америки. Оба счастливых родителя, либеральные демократы, присутствовавшие при разговоре, с гордостью переглянулись. Я спросил девочку: ‘Хорошо, допустим ты стала Президентом, что бы ты сделала в первую очередь?’

Она ответила: ‘Первым делом я бы предоставила пищу и жильё всем бездомным’.

‘Чудесно, — согласился я, — весьма достойная цель! Но вовсе не обязательно ждать того времени, когда ты станешь Президентом. Можно уже сейчас начать действовать в соответствии с твоим планом. Приходи ко мне в дом, выполи сорняки в саду, постриги траву на лужайке, подмети двор, и я заплачу тебе пятьдесят долларов. Тогда ты сможешь пойти к лавке, возле которой валяется один из бездомных, и вручить ему свои $50 на покупку еды или для сбережений в счёт покупки будущего дома’.

Она надолго задумалась. Её мать смотрела на меня так выразительно, что я не берусь истолковывать её взгляд. В конце концов девочка подняла глаза и спросила:

‘Почему бы тогда этому бездомному самому не прийти к вам домой и не сделать эту работу — тогда вы бы прямо ему и заплатили эти 50 долларов?’

Я ответил: ‘Добро пожаловать в ряды консерваторов, дочка!’

Её родители до сих пор со мной не общаются…». Наум Креймер. (С) 

Николя Саркози – правый консерватор. Вкратце отмечу, что правая идеология в политике означает приверженность интересам господствующего социального класса, а левая представлена оппонентами власти, предлагающими альтернативные решения в интересах нижних социальных классов. Консервативное направление, что очевидно, означает приверженность традиционным ценностям и порядкам государства и общества, даже если они и несовершенны, и отвергает радикальные реформы.

Помимо ужесточения миграционной политики и интреграции в Сообщество, Саркози католик и не стесняется декларировать свою религиозную причастность в нашем политкорректном мире. Он высказывается за традиционный гетеросексуальный брак и против эвтаназии, то есть открыто и без уловок поддерживает привычные нам социальные ценности. Он намерен сохранить для нас то, чем дорожили наши предки, те ценности, которые кажутся нам само собой разумеющимися, пока внезапно не подвергаются нападкам враждебных культур, и мы неожиданно обнаруживаем, что должны нашим оппонентам больше, чем они нам. С чего бы вдруг? Уступить девочке совочек в песочнице или последнее пирожное престарелому месье – сколько угодно, но уступить традиционные ценности тем, кому они совсем не дороги?

A suivre… 

Поздравляю, перелом

Ну вот я и вернулся. Прошу прощения за долгий перерыв, сначала я был слишком занят познанием Парижа с новой для меня стороны, потом я был полностью поглощен тем, что запойно жалел себя. Наверное, есть смысл изложить мои личные обстоятельства до того, как я перейду к повествованию о Париже и всем, что к нему прилагается.

Давайте я начну с самого начала. Началом стало то, что на прилете в Шарль де Голле потеряли мой чемодан. Да, и мне пришлось сначала ждать окончание разгрузки стокгольмского рейса, а потом идти выручать свой багаж. Честное слово, со мной такое впервые и я уже там задумался о целесообразности приобретения маленького чемодана. В конце концов, туда я как раз мог бы поехать с ручной кладью, ведь мой чемодан был пуст более чем наполовину, и несколько лет назад я спокойно летал с ручной сумкой и вовсе не испытывал недостатка в одежде, обуви, аксессуарах и косметике. Как-то все необходимое помещалось, ну а что сверх того, как известно, от лукавого. В раздумьях о новом чемодане, я нашел старый, успешно доказал его принадлежность мне и отправился к очередному месту своего временного проживания в Париже.

Место, где будет проходить следующий отрезок моей жизни, было милым, удобным, непритязательным, удачно расположенным. Только лестница, как многие парижские лестницы, была винтовой, крутой и с деревянными краешками ступенек. Бог мой, типичная парижская лестница. После того, как я поднял свой полупустой, и потому совершенно легкий, чемодан на четвертый этаж в мансарду и раскидал основные вещи, я раскрыл окно и долго разглядывал улицу Муффетар сверху. Наслаждался тем острым чувством новизны, которое так быстро меня покидает обычно, что я люблю ловить его и испытывать снова и снова. В самом деле, я прекрасно знаю, что уже через пару дней новое место будет для меня таким же привычным, как сотни мест до него, что я буду идти домой и ощущать, что мансарда под крышей, которую я заселил только вчера, действительно мой дом со всеми вытекающими последствиями.

Именно поэтому ходить я люблю без карты. Сначала, потому что все места кажутся восхитительно новыми, и даже те, в которых ты бывал, находят что-то новое; а потом, когда все становится привычным, если я иду верно, то ощущаю гордость за свою прекрасную ориентацию, а если заблуждаюсь, то снова нахожу любимое чувство новизны. Иногда оно настигает меня в двух шагах от нахоженных мест. Поэтому я люблю каждый раз проходить разными дорогами.

В течение первых двух дней я передвигался так быстро и успел так много, что мне самому запланированная поездка стала казаться слишком просторной для столь скромных целей.

У каждого, кто был в Париже больше одного раза, образуются какие-то свои личные, тайные, любимые места. Они ничем не отличаются от всех остальных мест, но только для всех остальных людей. Публика толпами будет проходить мимо именно вашего места, и не придавать ему особенного значения. Но для вас лично оно будет особым. У меня такое место есть, и оно находилось совсем недалеко от мансарды, где я поселился. Вечером второго дня я захотел пойти туда.

Нет, камрады. Я не могу сказать, что был пьян. Стакан подогретого розового прованского вина не может считаться достаточным количеством алкоголя, чтобы человек, даже ростом с сидячую собаку и довольно легкого телосложения, потерял равновесие. Тем не менее, на последних ступеньках типичной парижской лестницы я поскользнулся на деревянной окантовке ступеней и через миг обнаружил себя не на ногах, а на ступенях. Мда. Прощупав ступню, острой боли я не обнаружил, хмыкнул, встал и пошел. Ну упал, ушибся, с кем не бывает, к утру пройдет. Придя на свое особое место, я расшнуровал туфлю и посидел, прижимая ступню к холодным каменным ступеням, для профилактики. А потом пошел обратно, хотя признаться, это было немного сложнее, чем идти туда.

Наутро оказалось, что передвигаться я могу исключительно как воробей. А опереться на левую ногу не могу вообще никак. Не спрашивайте меня, как я спустился по той же лестнице на пять этажей вниз в цоколь на завтрак, я все-таки мужчина. Люди, которые показались мне знающими, а других все равно не было, провели экспертизу, заключавшуюся в требовании пошевелить пальцами, и выдали заключение – если пальцы шевелятся, значит, это не перелом и жить я буду, надо только посидеть денек спокойно.

Посидеть денек спокойно?! Когда я только приехал в Париж?! Да вы издеваетесь.

Уверенности в том, что с ногой все в порядке, у меня не было никакой. Прибавьте мой подозрительный характер и мнительность. Разумеется, я подозревал худшее. Впрочем, худшим в моем случае был бы открытый или осколочный перелом, но в таком случае я никак не мог бы шевелить пальцами и передвигаться, даже собравшись в кулак. Пришлось верить в очевидное. Очевидным было, что повреждение не такое уж серьезное.

Я человек, которому порой приходится много времени проводить на ногах, к тому же я люблю ходить пешком. Поэтому спортивный крем всегда сопровождает меня в поездках. А поскольку я знаю, как может мое тело реагировать на смену часовых поясов и погоды, и как это может испортить поездку, я не стесняюсь брать обезболивающие. Настало время всем этим воспользоваться. Я пообедал на По де Фер, а потом отправился гулять в Люксембургский сад. Ну да, а что вы хотели? Воробьи тоже как-то гуляют.

Следующие несколько дней я провел в воробьином режиме, не спеша и с удовольствием. В некотором роде я сам себе был забавен, да и происходящее было не так трагично, и отнестись к нему иначе, как с иронией, не получалось. Благодаря этому, Париж в эти дни открылся мне с другой стороны, но об этом я напишу позднее.

Когда я наконец удосужился сделать рентгеновский снимок, я был уверен, что это всего лишь успокоительная мера. В самом деле, я практически нормально хожу уже несколько дней, а что немного болит, так спросите любого танцора – если с утра ничего не болит, то ты умер и попал в рай. Я еще помню свои будни танцовщика, поэтому уже не склонен был придавать боли такое уж значение. Она была терпима. Суровый доктор припечатал – перелом, и велел пройти курс процедур и продолжать самодеятельное лечение ибупрофеном и спортивными зельями. И ходить в кроссовках. И никакой формальной обуви, и никакого каблука, естественно.

Не могу сказать, что расстроило меня больше – перелом кости плюсны или перспектива провести в кроссовках ближайшие три недели. Да я первые настоящие кроссовки купил себе в прошлом году! Неслыханная удача, что они вообще у меня есть. Впрочем, это настоящие кожаные кроссовки Reebok EasyTone, так что все хотя бы терпимо. Когда я отменил на пару дней ибупрофен, обнаружилось, что ходить не так уж просто, поэтому я снова его вменил. Одно дело – знать, что это просто ушиб и он скоро пройдет, а гематома рассосется. И совсем другое, когда осознаешь, что кость сломана и любая боль сигналит о том, что воздействие на нее опасно.

Вот такие мои дела, камрады. Спасибо всем, кто поддерживает меня в тяжелую минуту. Должен отметить, что человек, сломавший ногу, становится чрезвычайно чувствителен к различного рода похвалам его деятельности, поэтому если вы ждали нужного момента, чтобы выразить мне что-то положительное, то такой момент настал.